Рассказы

КРЕСТНИКИ

— К р е с т н и ч е к твой нынче невесту привёз, ты уж приходи, Маврунь, будем петь, как положено, — очередной раз услышал я это странное, для некрещеной и неверующей бабушки, слово и снова вспомнил, вдруг, тонкую спицу, фигуру петушка на её рукоятке, горящие свечи, увиденные сквозь щель печной занавески, странные стихи нараспев…

…Долгие послевоенные годы в стране были запрещены аборты по желанию женщины, — требовались особые показания, да и с ними было не всё так просто.
И даже когда, наконец, аборты были разрешены, — сделать их в деревне было, практически, невозможно. Следовало ехать в «район» — то бишь, в районный центр, где был соответствующей квалификации персонал и техническая возможность для подобных процедур.
Но разрешить-то – разрешили, а позором и чем-то грязным эта процедура всё равно осталась и никакой врачебной тайны за собой не несла: даже если на «выскребание» приходила девица взрослая и сама решающая – всё равно до её деревни весть доносилась через пару-тройку дней, обрекая на косые взгляды и плевки вслед. «Скинуть» было позорнее, нежели «понести» без мужа.
Потому, многие решались на поиски старушек-у м е л и ц по такому делу.

… — Твёрдо ли решила, хорошая моя? – спрашивала дрожащую девицу бабушка.
— Д-да…
— Ну тогда сиди, слушай, смотри, сегодня буду готовить тебя, а завтра уж и дело сделаем…

Она ставила на стол большую деревянную, крашеную черным потрескавшимся лаком, шкатулку, доставала красную бархотку, сложенную вчетверо, расстилала её, затем укладывала сверху странного вида спицу, с крючковатым загнутым острием и рукоятью в форме петушка, поднявшего в испуге крылья…
Все это время она негромко приговаривала то ли стихи, то ли молитвы со странными рифмами, из которых слышалось:

— …будем-будем мы искать,
как нам деточку убрать,
спи, малютка, спи малыш,
больше в мамке не поспишь…

Потом трясущаяся посетительница ложилась на топчан, установленный в центре комнаты, по обе руки от неё ставились на пол две обрезанные стеклянные колбы, на дно которых, капнув расплавленным воском, прикреплялись две свечки, принесенные самой девочкой.
Продолжая нараспев приговаривать, бабушка вдруг затихала, проводила недрогнувшей ладонью сквозь пламя обеих свечей и говорила:
— Мальчик…это хорошо, мальчики лёгонькие, выпрыгивают сами, а этот еще и с челочкой, заводной, п о п р ы г у н…

На обнаженный живот укладывалась спица , свисая за край своей петушковой рукоятью, спицу двумя сухонькими ладошками бабушка прокатывала от груди до самого низа живота и обратно несколько раз, продолжая разговаривать с кем-то, незримо присутствующим, бессмысленными, для меня, подглядывающего, словами:

— катись-катись веретено
мне расскажи что знать дано,
как птенчик малый будет жить
и как же нам его сгубить…

Вдруг, она толкала рукоять этой страшной «спицы» девочке и требовала:
— Возьми в руку крепко, сама прокати веретенку, что почуешь – кричи!
Испытуемая бралась за петушка и с воплем отдергивала руку:
— Горячая!

— Всё правильно, всё правильно, — шептала ей бабушка – знач, эта п р о ц е д у р а для тебя последняя, знач, больше не «понесешь», как вычистим тебя завтра, — петушок знак дал…
Потом был чай со зверобоем, мятой и душицей, — который посетительница пила, обжигаясь и боясь отказать, потом бабушка расчесывала ей волосы, повторяя уже другие стихи:

— власы и головушка
молчи моя соловушка
не кричи молодушке
о мальчонке-солнышке…

Расставаясь, сговаривались на завтра, на одиннадцать вечера, со своей простынёй и ватой-бинтами…

Назавтра никто не приходил.

К а к они находили бабушку, как именно её им рекомендовали – загадка…
Знаю только лишь, что в трёх крупных деревнях у неё были «товарки» — знакомые старушки, приходившиеся дальними родственницами, кумами иль вовсе – седьмой водой на киселе – про которых шла известная молва, — вот к ним и обращались «понесшие» молодицы, а те уже и направляли их к бабушке…

Проходили месяцы, иногда – годы…
В сенках я, вдруг, видел плачущих женщин, целующих испуганной бабушке руки, суровые отцы семейства совали конверты с пухлым содержимым, но денег бабушка не брала.
Тогда и появлялись наутро крынки с еще парным молоком у ступенек крыльца, шмат сала в туеске, кусмище масла, завернутый в несколько слоев пергамента и уложенный в самодельную липовую корзинку… Однажды на моих глазах из военного уазика выгрузили целый ящик венгерских яблок – невиданное лакомство среди сибирской зимы.
А уж если бабушке надо было нанять машину для перевозки дров в её хатку – то, несмотря на все уговоры взять деньги, машину пригонял очередной «крестничек» и брал только то, что положено «по совести» — на бутылку красненького.
В результате молоко она относила соседку пропойце и туберкулезнику, которого иногда распекала за золотые руки, прикладываемые только к «шапочке» беленькой поллитровки, яблоки доставались и родным внукам, и соседской цыганской семье…

— Неужели, НИ ОДНА так и не пришла на второй день? – однажды, незадолго до её инсульта, решился спросить я.
— Приходили…две… – в её, уже не видящем правом глазе появилась маленькая слезинка.
И ведь точно, я вспомнил: «Сыр тут кхарна, про лав?» — разговор бабушки с совсем юной, фигуристой на вид, но явно лет 14-ти, цыганочкой, которая пришла и на второй день… Какие уж причины толкнули её, которую с радостью бы принял бы любой табор, на такое – не знаю… Как не знаю и причин, которые были у другой, высокой и такой же чернобровой девочки, с резким властным голосом, с которой бабушка разговаривала на каком-то языке, похожем на немецкий, резком и рубленном. Окончания встреч с теми непреклонными посетительницами я не дождался и судеб их не знал.

— И ты их…? – не смог закончить я.
— Да ну-у, что ты, — петушок не дал пропасть, выручил, — уже сквозь слезы улыбнулась бабушка… Помнишь, рыбку фаршированную?
И точно – однажды у порога обнаружилось большое красивое блюдо, в котором лежала завернутая в фольгу огромная щука, внутри которой было что-то напихано – с неописуемым вкусом, — такого блюда не делали ни мама, ни сама бабушка.
А цыганочка… — про неё стало тоже понятно, когда я вспомнил про любимые бабушкины бусы, каждый шарик которых был скреплен из четырех частей и был сделан из какой-то странной, почти невесомой, древесины.

…Когда я стоял на кладбищенской тропинке, не решаясь подойти, успокоить плачущего отца, сидевшего у могилки, я заметил несколько человек, преимущественно женщин, терпеливо дожидающихся в сторонке ухода последних посетителей с места последнего приюта бабушки. Среди ждущих были и дети разных лет, и молодые парни…
Наконец, отец встал, поправил венки, бросил последний взгляд на свежую землю и медленно пошел к выходу, не утирая слезы.
Стоящие поодаль немного выждали, а потом стали поочередно подходить к могилке, что-то шептать и раскладывать поверх всех венков цветы. Никого из них я не видел на поминках…
Сложив цветы, взрослые встали вокруг сотворенного, а в это время маленькая девчушка положила на ленточку верхнего венка, мне показалось, какую-то игрушку, похожую на карамельного петушка, завернутого в целлофан…

…Прошел почти год, я приехал в «родительский день» на кладбище, никому не говоря о своем появлении, – и еще с тропинки увидел то, что потом оказалось лесом из карамельных петушков, стоящих в изголовье бабушкиной могилки. Уже темнело, но люди с петушками всё подходили и подходили…

http://serafimm.livejournal.com/

Есть ли среди нас святые?

Приходской батюшка храма храма иконы Божией Матери «Воспитание» — о. Алексий( Пшеничников) на отпевании был взволнован . Когда наступила минута прощания, о. Алексий сказал напутственное слово: » Дорогие братья и сестры! Сегодня мы прощаемся со святым человеком. Теперь я вправе вам приоткрыть тайну христианского подвига этой замечательной женщины — Кошелевой Зинаиды Яковлевны. По ходу моей пастырской деятельности, мне приходится выслушивать и решать «неожиданные» вопросы. Как-то раз Зинаида Яковлевна спрашивает

— Батюшка, как мне молиться за некрещеных? — Я насторожился и спросил:

— А много их у тебя, бабулечка?

— Да, человек шестьдесят. — Я насторожился еще сильнее. Как такое может быть?»

И тогда матушка Зинаида показала о. Алексию свое кладбище, которое она обустроила как могла на территории Люберецкой станции аэрации. Матушка Зинаида проработала здесь всю жизнь оператором. Со всей Москвы сбрасываются сюда сточные воды. Из этой канализационной реки матушка вылавливала и абортированных детишек, и новорожденных, и почти годовалых младенцев. По Божьему вразумлению она давала им имена святых, хоронила и записывала в свой блокнотик. Каждому ребенку имя того святого, чья память на этот день совершалась ! Дальше опять слова о. Алексия. «… и вот я снова на кладбище младенцев. С матушкой подходим к свежему холмику, она и говорит

— Вот, вчера, мальчика здесь похоронила……Что, это , батюшка ?

За ночь на могилке распустились четыре необыкновенных цветка, которые расположились виде креста — красный, оранжевый, желтый, белый!

— Это какая-то мамочка загубила будущего святильника земли Российской,» — сказал нам всем о. настоятель. Помолчав, он продолжил :» Кроме этого подвига благочестивой Зинаиды, Господь попустил ей телесные и душевные страдания. Последние 16 лет жизни, она лежала с переломом шейки бедра. Горячо любимый супруг, с которым было прожито 52 счастливых года, скончался от рака уха за год до кончины Зинаиды Яковлевны…Она очень страдала, и сейчас душа ее в обителях горних в окружении шестидесяти душ, которые считают ее матерью. Ходите на ее могилку, просите молитв,» — закончил о.Алексий.

Кошелева Зинаида Яковлевна умерла 15 ноября 2005 г в возрасте 87 лет. Через полгода после этого умер от рака их единственный сын — Михаил.

P.S. Старое Люберецкое кладбище. Приятно приходить на эту могилу. Это место заметно еще издалека. Три одинаковых креста дружно стоят как небесные воины — отец, мать, сын. Где-то невидимо предстоят еще 60-т ангелов. Необъяснимое торжество православия охватывает душу, идет молитва !

Текст размещён с разрешения автора: http://blogs.mail.ru/mail/ioanna64/

Вовкино небытие

(не рекомендуется к прочтению беременным)

Вовка проснулся от неприятного чувства, ему было тяжело дышать, под лопаткой кололо, а из шеи словно тянули жилы. Он сжал кулаки, с силой и злостью, так что ногти процарапали ладони, и с продолжительным стоном сквозь стиснутые зубы, прижимаясь лицом к кровати просунул голову под подушку. Прижал ее еще сильнее кулаками к уху, и снова простонал, только тише и тоньше.

Через несколько минут боль стихла, Вовка открыл глаза и выглянул из-под подушки. На оранжевой стене было огромное пятно солнечного света, по которому сквозь неровности оконного стекла текли волны разогретого воздуха. За окном наперегонки чирикали воробьи. Вовка почувствовал какое-то новое чувство и волнение, но приятное волнение. Что-то должно произойти. Скоро все изменится.

В комнату вошла мама: — Владимир, я принесла тебе завтрак.
— А где репетитор? Сегодня же не выходной.
— Нам больше не нужен репетитор, скорее завтракай, нам надо собираться.
— Куда мы поедим, неужели в школу?
— По дороге поговорим.
Мама вышла, Вовка остался сидеть на кровати с завтраком на коленях.

Мама с Вовой шли по длинному коридору, с обеих сторон которого были высокие окна. Солнечный свет насквозь пронизывал воздух, в котором ползали сияющие пылинки. Что за постоянный гул, что за запах, Володя никогда не слышал этого запаха. Ему очень хотелось посмотреть что там, за запыленным стеклом, но на костылях это было бы долго, и он отстал бы от мамы.

Вскоре они попали в небольшой зал, с такими же большими окнами, в нем были люди, некоторые были очень странно одеты, они говорили на другом языке, другими звуками. Володя не знал что это другой язык, но он догадался. Мама распахнула перед ним дверь, и на него подул свежий ветер. Ветер был с тем же самым запахом, но этот запах был необыкновенно свежим. У Вовки все замерло внутри. Глаза сощурились от больших белых и серебристых самолетов, которые плавали по глади бескрайнего асфальтового океана. Они были намного лучше, чем их представлял себе Володя.

Подняться по трапу Володе помог мужчина в фуражке, белой рубашке с синими погонами и ослепляющими золотыми пуговицами. Вова сел у иллюминатора. Он все еще не мог поверить в то, что все это происходит с ним. Казалось, сердце выскочит из груди, в коленки прилило чувство усталости и расслабленности. Самолет взлетел, бескрайний асфальтовый океан, вмиг превратился в черный прямоугольник, окруженный цветными квадратами. Все вдруг стало маленьким-маленьким, а тень от самолета осталась большой, неужели мы так сильно выросли, думал Вова. Мама толкнула его в бок, он оторвался от иллюминатора. В проходе между сидений стояла женщина, красивая как ангел, в белой блузке с голубыми пагонами и золотыми пуговицами которые он уже сегодня видел. Точно, это были ангелы, Вова это сразу понял, потому что знал, ангелы живут на небе, и иногда спускаются на землю. Ангел подал Володе горсть конфет и стаканчик лимонада на блестящем подносе. Конфеты Володя спрятал в карман, решил что даже на земле их не съест, а будет доставать и любоваться ими, небесными конфетами. Глотнул лимонад, он был особого вкуса, нового, как и запах ветра в аэропорту, прохладный, с колючими пузырьками которые лопались и брызгались в лицо. И Вова догадался, такой ветер на море, такой же, как эти брызги из лимонада.

Володя выглянул в иллюминатор, земли не было. Снизу было небо. Белоснежные облака в вверху ярко-синее небо, какого он еще никогда не видел, и еще яркое, теплое солнце. Я на небе, на огромном небе — думал Володя. Мысль была такой большой и великой что ее невозможно было уместить ее в свой ум. Он думал и понимал, что-то великое которое он ждет с утра, это осознать мысль о небе. Понимал, что осознание неба произойдет с ним позже, когда он немного повзрослеет, а сейчас его сердце хочет, но может вместить всего пережитого. Все только в будущем, и совсем не важно, что у него такая болезнь. Болезнь маленькая, а небо большое. Больше даже чем тень от самолета весь путь летевшая рядом по скалистому рельефу облаков. Володя захлебывался от переполняющих его чувств и мыслей. Даже в горле встал какой-то комок. Он допил последний глоток лимонада и положил свою руку на мамину.

Самолет пошел на посадку, прошел сквозь слои облаков. Стало темно, в иллюминаторах не было ничего кроме серой дымки. Потом черный блестящий асфальт, белые полоса и оранжевые огни мигалок торчащих прямо из асфальта, оглушительный шум, дрожь самолета. Иллюминатор стал как будто из кривого стекла, затем стало видно, что по нему льется вода, горизонтально, к хвосту самолета, потом стали различимы отдельные капли. На земле шел дождь. Вова думал: как же это, тут дождь, а над нами белоснежные облака и нежное солнце. А знают ли об этом люди, которые живут в этом городе, что над ними никакого дождя нет. Над ними всегда есть чистое голубое небо. Выйдя на улицу капли дождя потекли по лицу Володи, и тогда он захотел заплакать. Просто идти и плакать. Ведь это величайшее счастье увидеть небо, только нужно вырасти, чтобы вместить его в свое сердце.

Незнакомый город укутался в сумерки. Стал уютным и добрым, светофоры, фары и огни домов красиво отражались в мокром асфальте. Володя сидел на скамейке в здании с неприятным холодным светом. Такой бывает в больницах. Наверно это и есть больница. За дверью он слышал голоса. Один из них мамин.
— Вы уверенны, что это нужно сделать?
— Да, Вам будет легче, не надо будет вставать к нему ночами, вы сможете больше уделять времени себе. Выйдите на работу, поправите материальное положение, да и ребенок не должен страдать. Вся опперация займет всего минут десять. Нечего сложного, в день мы их десятки делаем.
— Вовка, закричала мама, зайди сюда.
Уставший Володя, с трудом держась на костылях, вошел в кабинет.
— Садись, мы тебе сделаем укольчик, мама согласилась.
Медсестра завернула рукав куртки и воткнула иглу вену. Укол был не больной, и Володя успокоился.
— Теперь езжайте в гостиницу, а утром, к 11 часам ждем вас.

В гостинице, ложась спать, Володя достал из мокрой куртки горсть небесных конфет, понюхал их, и положил под подушку.
— Мамочка, почитай мне про колобка.
Мама полезла в сумку за книжкой.
— Ляг со мной рядом мамочка.
Мама легла рядом и дала Вове оранжевого плюшевого слоника. Вова улыбнулся и крепко прижал его к себе. Потом спохватился и сунул руку под подушку. Конфеты были на месте. За окном горели чужие окна. Володе нестерпимо захотелось домой, и он заплакал. Громко, заревел во весь голос. Мама взяла его на руки и дала ему молока из бутылочки. Всхлипывая, трясущимися губами Володя сжал соску. Мама стала его качать и петь колыбельную песню.

Утром мама вошла в кабинет, в руках она держала сверток из платка.
— Кладите сюда, врач указал на стол из полированной нержавейки.
Мама нежно развернула кружева платка, там мирно спал маленький, меньше ладони младенчик. Во сне он улыбался, дергал ножкой и сосал большой пальчик своей ручонки.
— Сынуля…
— Теперь это еще эмбрион, врач задвинул ширму из белой ткани.
Медсестра стала задавать разные вопросы и вписывать ответы в карточку, Володину маму охватил ужас, но она понимала что все, уже поздно.
— Как же я теперь?
— Еще родите.
— Но ведь возраст, здоровье, Володенька… все смешалось в один громкий нестерпимый плач. Так плакал вчера в гостинице Володя.
— Последствия аборта не обратимы, послышался бодрый голос из-за ширмы, вот вам подарок от нашей фирмы, прекрасное омолаживающее средство, и протянул пестрый пакетик с тюбиком.
— Что, что это? захлебываясь спросила мама.
— Крем из вашего сына.

http://vahterov.livejournal.com/306…ew=62924#t62924